Сайт Виталия Коваленко

Главная | Регистрация | Вход
Понедельник, 23.10.2017, 12:23
Приветствую Вас Гость | RSS
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 2 из 2«12
Модератор форума: Виталий 
Форум » Основной » Книжный клуб » Архиепископ Иоанн Сан Францисский (Шаховской). Белая Церковь (Из книги "Вера и достоверность")
Архиепископ Иоанн Сан Францисский (Шаховской). Белая Церковь
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:07 | Сообщение # 16
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Думаю, что столь нерассудительное и ненужное в те годы для России «признание» митрополитом Антонием императором России вел. кн. Кирилла Владимировича в Сан-Бриаке, исходило из этой именно его веры, что хоть какой-то русский император должен быть исторической реальностью России. Я не верил (и нельзя, конечно, верить) в то, что император необходим для Христовой Церкви. Но в те дни для некоторых людей император психологически был нужен, даже без надежды на него.
Я не отрицаю политики в истории; она есть нормальное явление ненормального мира. Но уже в юношестве своем я думал, что в наибольшей своей свободе Церковь пребывает, когда проходит чрез некое благожелательное гонение со стороны умных слуг государства.
Вспоминается еще мысль митр. Антония, тоже меня удивившая, но с которой я согласился: его характеристика иноков-богатырей воинов Пересвета и Осляби, данных преп. Сергием Дмитрию Донскому. Митрополит Антоний убежден, что такое действие преп. Сергия было типично для хорошего игумена. «Надо понять игумена: послушники- богатыри, несомненно, не очень подходили к обители. Преподобный Сергий их и отправил в свойственное им место, в войско. Это был выход для монастыря и, одновременно, церковное благословение Дмитрию Донскому и его войску». Эта смелая мысль несла верную идею разграничения духовного подвига и — военного, государственного, «патриотического» (тоже подвига, но — другого качества). Еще, помню, митр. Антония недовольство, когда он слышал, как про умершего или убитого говорили: погибший. Это часто говорят в просторечии про убитого — «погиб». «Погиб» можно сказать только про погибшего душой». С этим, конечно, надо согласиться*.

* Это было отступлением и от догматического и литургического богословия Церкви, К чести зарубежных юрисдикционных его оппонентов, никто из них не воспользовался этим «козырем» для полемических юрисдикционных целей, хотя со стороны Заграничного Синода и шли полемические волны против о. Сергия Булгакова за его теологумен о Софии. Это характерно.

Однажды, заехав к митр. Антонию в Сремские Карловцы, я встретил у него албанского митрополита Виссариона. Я застал архиереев, рассуждающих о достоинствах какой-то митры, которую преосв. Виссарион привез с собой и показывал митр. Антонию. В таких архиерейских разговорах ничего плохого не было, но моя молодая горячность тогда, помню, сильно заскучала от этих разговоров... Миллионы русских людей умирали от духовного голода, ища веры и страдая за веру. Шли самоубийства от пустоты жизни, от потери надежды на Бога, а тут апостолы Христовы с таким смаком говорят о митрах!.. Сейчас я бы не взволновался так. И перевел бы свое внимание на другое; но не могу себя укорить за то свое волнение.
Увидев, что я говорю по-французски, Преосвященный Виссарион, глава Албанской Церкви, предложил мне стать его секретарем. Но мои пути шли не в Албанию.
Преподавая в Кадетском Корпусе, я старался дать этому характер не урока, а беседы. В отличие от добрых батюшек, ставящих только пятерки по Закону Божию, я придерживался двухбалльной системы, ставил либо пятерку, либо единицу. Я считал, что по Закону Божию нельзя ставить среднего балла. В жизни люди идут только к Богу или от Бora. Средних баллов нет на Божьем Суде.
В Белой Церкви существовала и скромная полудомашняя Пастырская Школа для русских пожилых людей, стремившихся к священству. Вакансии пастырские в сербских приходах тогда были открыты в значительном числе. Сербская Церковь охотно предоставляла пастырский труд русским священникам. Русских приходов в Югославии, управлявшихся митр. Антонием, было всего несколько. Чтобы не заставлять пожилых людей проходить полного семинарского курса, в Белой Церкви и был устроен ускоренный выпуск кандидатов в пастыри. Пройдя богословский экзамен в комиссии, я начал читать на Пастырских курсах лекции по Священному Писанию. Это были, конечно, лекции не по «критическому исследованию» текста, а духовное вникание в текст, беседы о силе и правде Божьего Слова, раскрытие Ветхого и Нового Завета. Это соединялось с патрологией и пастырским богословием.
Тут и возникло содержание моей книги «Философия Православного Пастырства», которую я написал несколько позже и опубликовал в 30-е годы в Берлине. Она была тогда же переведена на сербкий язык и издана Сербской Церковью. Публиковалась позже на немецком языке в евангелическом издательстве, а после войны вышла а английском языке в Америке, в издании Свято-Владимирской Академии.
Среди слушателей Пастырских Курсов был человек, близкий отцу Иоанну Кронштадтскому и оптинским старцам, Василий Шустин, бывший петербургский студент-технолог. У него я нашел ценную рукопись его воспоминаний об этих русских праведниках и опубликовал ее. Шустин принял священство, был пастырем в Алжире и умер в Каннах.

 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:08 | Сообщение # 17
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Мое белоцерковское пастырство принимало все более свои очертания. Я начал посещать (по приглашению) и другие русские приходы Югославии, бывшие тоже в ведении митр. Антония. Патриарх сербский Варнава отечески относился ко мне; он тоже видел неадекватность духовного окормления русских беженцев; но, ученик русской Духовной Академии, он чтил престарелого иерарха, митрополита Антония как старейшего по архиерейству и возрасту и, чувствуя себя должником Русской Церкви, не считал удобным входить в церковное ело русских. Да и сама Сербская Церковь, будучи «государственной», нуждалась в духовных о ней заботах.
В соседнем с Белой Церковью городе Вршац группа русских офицеров с их семьями основала Общину св. Иоанна Златоуста. Периодически я их навещал и служил в частном доме, в устроенном там малом храме.
Утешительно мне было видеть духовную горячность этих людей. И, когда Белая Церковь начала построение своего русского храма св. ап. Иоанна Богослова, жена одного из этих русских офицеров, Г. И. Балицкая, с подписным от Церкви листом, пошла пешком по стране, по сербским деревням, со сбором на этот храм. Таков был е подвиг. Семья ее, после войны, поселилась в Венесуэле, и, по смерти мужа, она стала монахиней Христиной в Гефсиманской обители в Иерусалиме.
Некоторых моих прихожан можно было бы причислить к душам харизматическим» (как их стали сейчас называть). Православная Церковь не нуждается в таких названиях, она сама есть центр и периферия великой харизмы, даров Святого Духа. Только мы, люди, сами ограничиваем идущую в нас и чрез нас харизму — «печать дара Духа Святого».
Оставаясь Единой в своих корнях и в своем цветении, церковная жизнь русских за рубежом расслаивалась... Для одних она стала новой радостью свободы и очищением от всех, не только прошлых не¬правд, но и от второстепенных ценностей сего мира. Для других цер¬ковная жизнь еще детски определялась памятью о Родине, ее обы¬чаях, воспоминаниях детства. Но правда Божия настигала нас всех и радостью и страданием. Она светила и в нашем душевном русском подземелье, как свеча.

Пастырство охватило меня со всех сторон. Мне было очень хорошо в нем. Ежедневное служение литургии, все молитвы Церкви, преподавание, духовные беседы, писательство. Церковь шла в меня и светло опьяняла. Такого состояния я еще не испытывал. Оно было помощью в моей пастырской неумелости. Я помогал людям верой и молитвой и видел, что люди хотят этой помощи. Трудностей словно не было, ощущались только легкость и удивительная осмысленность и нужность того, что я делаю.
Я летал, с развевающейся рясой, по маленькому городу, навещал больных, провожал умирающих, благословлял скромные домики и комна¬ты людей. Идя по улицам своего городка, смотрел в небо и славил Бога своими словами. Небесная Церковь мне так же была близка, как земная.

 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:08 | Сообщение # 18
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Иван Васильевич
Я встретился с И. В. Трегубовым летом 1927 года в монастыре Петковцы Шабацкой епархии, куда направился еп. Вениамин, взяв с собой престарелого русского схимника отца Марка и меня. Владыка жил с затаенной мыслью об иноческом уединении. И, я думаю, дальнейшее его передвижение в мире носило эту надежду на пустыню и тишину. Пустыня ему не удавалась, может быть, оттого, что душа его была полна добра и того пастырского духа, который нужен людям. Лишь в старости препоясала его пустыня, паралич его разбил, и болезнь ввела его в тишину Псково-Печерского монастыря.
В Петковцах летом 1927 года я встретил странника Ивана Ва¬сильевича. Бывший атеист и сквернослов, из средней русской «чеховской» интеллигенции, прошедший через толстовство, а после сотрудничество в первых советских газетах, выброшенный из России в 20-е годы, он горько осознал грехи своей жизни и отпадение русского народа от Бога. Древние пророки Библии ему открылись, и стал понятен смысл русских страданий.
Как некогда Григорий Сковорода, он стал странником, хотя и без свирели, но с Библией в руках. Он пошел по православной Сербии, в которой оказался. Шел он через поля, леса, горы, деревни и летом спал в поле на доске, которую носил на спине. Клал он доску на землю и на ней засыпал, а на рассвете, взвалив доску на себя, шел Дальше куда глаза глядят, молясь, благодаря Бога за все и каясь за себя и за Россию, читая Библию и не заботясь о пропитании. Крестьяне давали ему хлеб... Иван Васильевич поразил меня пламенностью своего Увлечения Словом Божьим, без всяких сектантских интонаций. В библейских пророках он видел полное, буквальное даже, объяснение того, что произошло и с Россией. Он делился со мной своим толкованием пророческих мест Исайи, Иеремии и других пророков. В свете Нового Завета открывался смысл истории; был для него ясен и смысл русской истории. Это была человеческая реакция на русскую революцию.
Иван Васильевич приходил потом и в Белую Церковь ко мне, находя приют. Мы беседовали с ним о Священном Писании. Он молился в храме и опять потом уходил, как образ белого иночества, бедности, беззаботности и бессребренничества. Окончил он свои дни в середине 30-х годов и погребен у Иверской часовни, в Белграде. Это был православно-евангельский харизматик, образ изгнания и послания в мир*. В нем сгорело все, кроме любви ко Христу и всякому встречному человеку.

* Читая в конце 70-х годов «Историю Русской Смуты» Анатолия Левитина и Вадима Шаврова, я нашел имя И. В. Трегубова, выступавшего тогда в 20-е годы на религиозных дискуссиях в Москве. В те дни Трегубое был городским коррес¬пондентом «Известий».

Покаяние Трегубова
«С самого раннего детства я часто слышал эти слова от моего отца и от других взрослых: «черт возьми». И, научившись говорить, я стал уже сам постоянно, при всяком случае, повторять их, прибавляя к ним еще третье слово «совсем». Эту молитву диаволу, лишающую всякой силы наше седьмое прошение в молитве Господней — «избави нас от лукавого», я многократно ежедневно произносил, с детского возраста до 49 лет. И вот к чему привела меня эта постоянная долголетняя молитва сатане: первый смертный грех я сделал уже в 12 лет, после которого пропали мои большие способности к учению. В юности злой дух подсунул мне антиправославную литературу, приведшую меня к потере веры в Бога, и я впал в атеизм; заповеди Христовы потеряли в моих глазах всякое значение, я впал во многие и тяжкие смертные грехи, завершивши их в 35 лет сочинением кощунственного тропаря.
Но «Бог есть любовь» (Ин. IV, 8), Он «не желает погубить душу, и помышляет, как бы не отвергнуть и отверженного» (II Царств, 14, 14), но «чтобы грешник обратился от пути своего и жив был» (Иезек. 33, 11). И в течение всего моего пребывания во власти сатаны, то есть до 50 лет, Господь посылал мне Свои вразумительные наказания — серьезные болезни, коих за мою жизнь у меня было одиннадцать. Но я никак не мог понять значения этих болезней. Постоянная молитва: «черт возьми совсем», держала крепко меня во власти диавола... Господь дивным путем Своей милости привел меня к сознанию моей бездонной греховности, и, приведя к Себе, Господь повел меня, как малого ребенка, по незнакомому мне пути покаяния... И теперь, потерявши в моей тяжелой жизни полного неудачника все материальные блага и наслаждения, за которыми гонялся, «вкушая, вкусив мало меда», но вернувшись этой ценой к Богу, хотел бы многих предупредить и предостеречь... Путь был долгий и невероятно тяжелый. Хотелось бы всем в мире родителям сказать, чтобы не произносили около детей своих «гнилых слов»; да и вообще, страшились бы люди молиться тому, кто «человекоубийца есть от начала» (Ин. 8, 44).

 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:09 | Сообщение # 19
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Валентина Павловна
В России усиливалась открытая борьба против веры и Церкви. Я назвал свое издательство: «Борьба за Церковь». Позже оно стало называться просто «За Церковь» (слово «за» уже говорило о защите Церкви).
Денег на издание книг у меня не было, и я ни у кого их не просил (кроме одного раза, о котором скажу далее). Первыми суммами своей миссии была мелочь, найденная в церковной кружке, которую я установил в своем храме и в которую прихожане опускали свои копеечки-жертвы. Никакой «платы» за молитву (требу) у нас в приходе не допускалось. На свое пропитание я получал от Прихода достаточно. И, кто хотел, по случаю своей молитвы или без всякого повода, помочь благовестию Христову, опускал в кружку свою лепту. Эта форма соблюдала достоинство Церкви Божьей и пастыря. Конечно, этим избегался, увы, не чуждый церковной практике в истории, грех симонии (денежной таксации, платы за дары Духа Святого). Такого метода отношения к молитве я придерживался всю мою жизнь и никогда не испытывал материальной нужды ни в личной жизни, ни в моем служении Слову.
Но однажды, по совету людей, я решил обратиться за помощью для своего Издательства к Миссионерскому Отделу Сербской Патриархии. Мне сказали, что имеется у него специальный миссионерский фонд для издания православных книг. Я стоял перед задачей переиздания ценной книги для детей: «Моя первая Священная История» (которую, и ее иллюстрации Дорэ, я помнил по своему детству). Я нашел экземпляр дореволюционного этого издания, но средств не было. И я обратился в Сербскую Патриархию, прося, хотя бы взаимообразно, мне выдать 3.000 динаров.
Желание мое осуществилось лучше, чем я мог думать. После того как из Сербской Патриархии я получил уведомление, что «миссионерские суммы уже распределены на этот год» и т. д., из города Панчево приехала в Белую Церковь повидать меня пожилая русская женщина: ранее я ее не знал. Она оказалась моей однофамилицей, вдовой кн. Шаховского (иной линии), урожденной кн. Гагариной. Она мне сказала, что уже несколько лет дает в Панчево уроки английского и французского языков и собрала себе на старость некоторую сумму, но решила отдать эти деньги в мое распоряжение. Она открыла свою сумку и, вынув оттуда пакет, завернутый в газету, дала его мне. Там оказалось 36.000 динаров (в 12 раз больше того, что я просил у Сербской Церкви)... Не только эту книгу для детей, но и ряд других книг я смог издать на эти средства. Так Невидимая Церковь отвечает на нужду видимой. И таковым стал опыт всех лет моего пастырства (не только его первых дней).
Позже я познакомился ближе с этой удивительной, духом горячей женщиной. Я навещал ее, проезжая Панчево. Она приняла тайный постриг с именем Варвары. Валентина Павловна жила в очень укромной комнате, выходившей прямо во двор, без всяких удобств. Однажды, задержавшись в Панчеве, я должен был где-то переночевать, знав об этом, она сказала, что у нее есть место, где она может переночевать, и предложила мне свою комнату. Утром я нашел ее во дворе совершенно продрогшей — она сидела всю ночь в углу двора... Такие
Церковь — богопреданных, человеколюбивых, покаянных и ничем суетным не связанных душ. Общение с ними было моей школой пастырства, моей Духовной Академией, которую я в Париже не смог закончить. Сами того не зная, эти люди, дети мои духовные, были моими учителями богословия.
 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:10 | Сообщение # 20
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Екатерина Михайловна
Первой, принявшей в Белой Церкви от меня тайный постриг, с именем Марии, была престарелая кн. Екатерина Михайловна Кугушева. В конце 20-х годов, окончив свою службу воспитательницы Донского Мариинского Института, она тихо жила в каморке старого деревянного дома, подобно древним подвижницам, творя непрестанное правило молитвенное. Она ничем не могла утолить свою жажду любви к Богу и своего радования о Нем, и жадно (верное это слово) она увеличивала свои молитвы. Молясь, была, как свеча трепыхающаяся. Выходила она только в храм, а в хозяйстве ей помогала рядом жившая русская семья (тоже мои прихожане), чтившая и любившая ее. Маленькая, худенькая, сухонькая, с добрым круглым лицом, она и говорить ни о чем не могла, кроме любви ко Господу и Его милости. И никакой елейности у нее не было. Слова ее были простые и сердечные.
Как своему духовнику, она рассказала мне об одном явлении в Прибалтике летом, около полуночи, в 1915 году. Этот факт, как свидетель, мне подтвердил ее родственник, на даче которого она тогда была, впоследствии первый посол Латвии в Москве, ранее делегат Латвии на Версальской конференции, Озолс.
Поздно вечером, после одиннадцати, находясь на балконе дома, Екатерина Михайловна увидела сияющий Крест. Крест был виден на небе минут двадцать и потом двинулся и ушел на северо-восток. Все эти двадцать минут Екатерина Михайловна стояла пред ним на коленях, ничего не могла говорить, как только: «Господи, Господи»... В местной рижской газете после этого было сообщение о видении Креста, в тот же час, одним железнодорожником, стрелочником.
Екатерина Михайловна молилась за всех; она матерински обнимала молитвой всех и радовалась этому. И, в ответ на ее недоумение о разных, многих на земле верованиях, она однажды увидела, в ярком сне, все народы и верования мира, расположенные кругами, удалявшимися — от Центра. Примитивные народы были дальше от Центра и Христова Сияния, но все это бесчисленное множество людей входило в Царство Бога Всевышнего. Видение это успокоило Екатерину Михайловну и дало ей новую силу молитвы. Она поняла, что нету смысла в тревоге за тех, которым, как и нам, Бог дал жизнь. Если мы, атомы еле дышащие, имеем жалость ко всему человечеству и каждому человеку, сколь более имеет ее Сотворивший жизнь.
 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:11 | Сообщение # 21
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Августа Робертовна
Ее все звали Августой Робертовной, и никто в Белой Церкви не знал, что она — монахиня Анастасия. Она преподавала в женском русском Институте математику и немецкий язык. До революции она переводила романы Валишевского на русский язык и жила в своем имении, недалеко от Троице-Сергиевой Лавры, куда мимоходом заезжала, путешествуя на лошадях в Москву. Тогда ее жизнь была бурной. Об этой жизни не надо говорить, так как от нее ничего не осталось, кроме такого покаяния, о котором не существует никаких книг. Глубинно таинственно писал о нем Иоанн Лествичник, как о долине плача.
Я видел часто ее на улицах нашего городка и в храме, где она стояла слева у стены, почти без движения, в своей темной блузе с высоким воротником. Лицо у нее было худенькое, печальное, мирное и приветливое. И почему-то все к ней шли, неся к ее сердцу свои жизненные недоумения и горести. Никто не знал, что она инокиня, но все знали, что ее слово утешает. Дети ее школы, сотрудники-педагоги, и старые генералы, жившие на покое, шли к ней за утешением и открывали ей свою жизнь. А она — тихо слушает их, кротко угостит чаем и, сама не зная, что может сказать, говорит что-нибудь — -и это то самое, что надо.
Я ближе познакомился с ней около умирающей девушки, воспитанницы Института, умиравшей 17-ти лет. И в то время я узнал, что у нее была дочь, и она умерла семнадцатилетней, во время операции. Операция была не сложна, но, как только надели маску, пульс остановился. Это был единственный ее ребенок. Муж умер еще в России, о нем она ничего не говорила.
Она не много, вообще, говорила, но после смерти раскрылось многое. Она почти ничего не ела, держалась чаем, кашицей; весь избыток свой от многочисленных уроков распределяла — сколь можно тайно — на поддержание бедного храма русской колонии и бедных нашего церковного общества. После своего тайного пострига она перестала лечиться, всецело предав себя в волю Божию, освящая свой дух и свое тело еженедельным приобщением Св. Тайн.
Сколь можно было моему несовершенному духу, я близко подошел к ней за год до ее блаженной кончины. Почему я называю так ее кончину, скажу не замедлив. Приблизительно за год до своего отхода она начала переживать особое чувство раздвоенности; ей жалко было людей, она любила их всех и хотела им служить, хотя бы «чашей холодной воды». Но дух ее неудержимо влекся к Единому. Остро начала плакать она на молитве в своей комнате; все как-то начала видеть остро, уже не здешними глазами. И казалось ей, что не может более говорить с людьми. Понимала, сколь была легкомысленна, когда осуждала отшельников. Мучилась ужасно во время каждого посещения, сопровождавшегося житейским разговором; но ни звуком не выдавала своей боли.
Необычно было нашему городу видеть ее, покрытой черной монашеской мантией, поминаемую новым именем. Вся колония пришла на кладбище. День выдался хороший, июльский... Я не счел нужным скрывать то, что принадлежит славе Божьей. Я свидетельствовал, что по¬стриг тайный был совершен над нею мной, после того как она мне явилась три утра подряд во сне, зовя меня. Уже после второго явления я почувствовал его необычайность и после третьего сейчас же направился к ней и застал её в мольбе к Богу об указании путей. Указал ей путь иночества в миру, и этот путь был ею принят.
 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:11 | Сообщение # 22
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
По складу своего характера спокойный и трезвый человек, совершенно не склонный к какой-либо экзальтации, монахиня Анастасия время своего иночества сподобилась двух истинных видений. Оба незадолго до смерти, и второе относилось прямо к ее исходу. В «тонком сне» (состоянии восхищения духа, когда человек не знает, наяву это или во сне) она увидела себя стоящей на коленях, посреди своей комнаты, лицом к образам. И с нею вместе стояли на коленях три девочки и женщина средних лет — все в алых хитонах. Комнату осиявал тонкий белый свет. И они все, впятером, молились, торжественно, раздельно выговаривая: Царю Небесный — Утешителю — Душе Истины... и так до конца Свет погас она увидела себя в прежнем положении.
Второе ее видение было за 27 дней до смерти. Она уже слегла в постель. Видение было на рассвете первого воскресного дня Петровского поста, когда установлена память всех святых, в земле русской просиявших. Преподобный Сергий Радонежский вошел в ее комнату... А она сидела с двумя-тремя духовными друзьями за столом, на котором приготовлена была трапеза. Увидав преподобного, она бросилась целовать его руки и одежду. Он тихо подошел к столу, благословил пищу, повернулся к иконам и стал молиться... Опять все исчезло. Через 21 дней, в день преп. Сергия Радонежского, 5 июля она отошла.
Причащал я ее до конца, ежедневно, в течение 30 — 40 дней. Последнее ее причастие было особенным. Совершенно видимо, физически, ее лицо просветилось. «Ах, как хорошо... — стала она говорить, бывшая дотоле в полусознании, — вот бы всем... вот бы всем туда». Что-то ясно предстало ее взору, озаренному благодатным светом.
Разные есть достижения в русском рассеянии. Но ни одно из них не вызывает у меня такого духовного волнения, как та, оставшаяся в храме Белой Церкви* кустарная резная рама иконы преподобного Сергия, на которой написано: «В память инокини Анастасии, подвизавшейся в тайном доброделании и блаженно почившей 5 июля 1929 года; и в память явления ей преп. Сергия, за 21 дней до ее кончины, в день памяти всех святых, в земле русской просиявших».

*В 1931 г. она была нередана в храм Сергиева Подворья в Париже.

 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:13 | Сообщение # 23
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Генерал Поляновский, Новый Израиль
Он был взят семилетним мальчиком в кантонисты, из еврейской семьи Черниговской губернии, при Николае Павловиче. Уже будучи полковником генерального штаба, талантливым ученым — астрономом, он посетил свою бедную еврейскую черниговскую семью. Каково было это свидание, трудно себе представить. Что он говорил, что ему говорили — не знаю. Он уже был убежденным и глубоким православным идеалистом, имел свою верующую семью. Известно лишь, что он проявил ту любовь, которая была бы понятна его старой израильской семье.
Будучи принужденно взят и отдан в начальную школу где-то в Казани, бедный еврейский мальчик вкусил всю горечь оставленности людьми и всю сладость ангельского охранения. Его, собственно, уже ребенком насильно «постригли» в новую жизнь, и, конечно, второй настоящий постриг, на склоне лет, его менее отделил от предыдущей жизни, чем эта, зашедшая в Черниговскую губернию крутая рука николаевского чиновника.
Предприимчивый, остренький ум мальчика освоился быстро и покорно с новой обстановкой. Бессознательно принявший крещение, он быстро напитал свое сознание теми крупицами откровения, которые могли упасть к нему с законоучительского стола его первой школы. Учиться ему было нетрудно. Трудно было переносить низкий моральный уровень товарищей, даже педагогов. С сокрушением и болью он вспоминал этот свой период первого знакомства с православным миром.
Потом была средняя школа. Его, как талантливого, повели дальше. Из военного училища он, выдающийся по способностям молодой офицер, был командирован в академию генерального штаба в геодезический отдел. Вышел он оттуда одним из немногих военных астрономов, работал в Пулкове, имел командировки по разным местам России, занимал в Сибири большой пост, неизменно шел в гору, в чинах и познании себя.
К Церкви привязался он страстно, всей своей яркой еврейской личностью. В то время, когда я его знал, он был удивительно похож на ветхозаветного патриарха. Крупное, розовато-белое, от культуры, лицо, чистое-чистое, детски-простое, и мудрое спокойствие глаз.
Живя в Петербурге, он подружился с одним известным тогда в церковных кругах о. Сергием Слепяном, английским евреем, перешедшим в православие и сделавшимся в России православным священником, полным великой любви ко Христу*.

* Сын его, Владимир Сергеевич Слепян, был в Берлине в 30-е годы начальником скаутов и участником РСХД.
 
ВиталийДата: Среда, 02.03.2011, 18:13 | Сообщение # 24
Группа: Администраторы
Сообщений: 241
Репутация: 0
Статус: Offline
Эти два еврея-христианина, имевшие прочное общественное положение в России, мечтали о времени, когда творческим Словом Божиим будет воззвана к бытию Православная Иудейская Церковь. Она, вероятно, была бы более повсеместной, чем поместной. Новый Израиль не мог бы не слиться с уже существующим Новым Израилем апостольским — Христианством, царством детей Божиих, среди которых нет ни эллина, ни иудея.
Я — «Новый Израиль», радостно и торжественно говорил мне Михаил Павлович. Я часто захаживал к нему. Бывало придешь, станешь в садике у дверей, и видишь его сидящим спиной и медленно творящим молитву. Излюбленным молитвословием были псалмы; видно было, он чувствовал, как никто, их стихию, и переживал именно то, что переживал царь Давид. «Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися!» — повторял он сладостно и самоотреченно.
Я очень любил его. В нем я видел живое воплощение обетования Божия, данного еврейскому народу. К началу нашего знакомства он передвигался с двумя палочками, но довольно бодро. Ходил, работая ими, как веслами, и единственно, что было трудно ему, это вовремя на улице остановиться. Его время подходило к десятому десятку.
В его жизни имел особое значение преподобный Герасим Палестинский. Со святыми он обращался реально. Жизнь его складывалась из молитвы и записывания барометрических и термометрических показаний. Рука уже сама писала все это, теперь ненужное, и нельзя было ей отказать.
Волос Михаил Павлович не стриг. Белые, шелковые, они падали прядями на его серебряные генеральские погоны. В мундире, неизменно всегда, он подходил к Причастию.
Обед ему доставляли из местного беженского русского учреждения, Говорю о такой подробности, так как с ней связана одна черта Михаила Павловича (лучшая черта генеральства), смирение. Как-то, что-то, в связи с этим обслуживанием его, случилось ему поворчать на супругу хозяина этого учреждения, и маленький этот грех стал, сейчас же, препятствием для его непрестанной молитвы. И Михаил Павлович решил вырвать его с корнем. В ближайшее воскресенье, у выхода из Церкви, он, при всем народе, во всем своем генеральском обличии, опустился на колени перед этой престарелой дамой и просил простить его. Кое-кто из тех, кто сам еще не вполне знает, зачем ходит в церковь, улыбнулся. И именно благодаря неизбежности таких улыбок открывалось смирение Михаила Павловича.
Умер он потому, что настал его час. После его последнего Причастия на Успение я пришел к нему. Он лежал в постели и пел старческим, дребезжащим, почти без всякой мелодии голосом: «В Рождестве девство сохранила еси, во успении мира не оставила еси Богородице...» С ним совершалось долгожданное, он уходил к своему Богу, он возвращался к своему Небесному Отцу, неся чашу своей жизни, наполненную до краев.
 
Форум » Основной » Книжный клуб » Архиепископ Иоанн Сан Францисский (Шаховской). Белая Церковь (Из книги "Вера и достоверность")
Страница 2 из 2«12
Поиск:

Контент: VVK; Скриптинг: SCAD's Design & Develop - 2017